После этого он многими часами буквально впитывал в себя целиком Моцарта, Гайдна, Иоганна Себастьяна Баха, впадая при этом просто в исступление. Его живой, подвижный ум сразу же начал собственные искания.
Но однажды утром я застал Джанни с покрасневшими от слез глазами: он всю ночь слушал «Дон Жуана» и «Свадьбу Фигаро».
– Этот Моцарт… – сказал он. – Его вы тоже хотите перенести сюда?
– Возможно, когда-нибудь мы это сделаем.
– Я убью его! Если вы оживите Моцарта, я его задушу! Затопчу! – Глаза Джанни горели диким огнем, потом он вдруг рассмеялся. – Он – чудо! Ангел!
Он слишком хорош! Отправьте меня в его время, и я убью его там! Никто не должен так сочинять, кроме Перголези! Перголези сделал бы это!
– Я верю.
– Да. Вот «Фигаро» – 1786 год, я мог бы сделать это на двадцать лет раньше! На тридцать! Если бы только у меня был шанс! Почему этот Моцарт так удачлив? Я умер, а он еще столько жил, почему? Почему, dottore?
Эти странные отношения с Моцартом, замешанные на любви и ненависти, длились шесть или семь дней. Потом он перешел к Бетховену, который, на мой взгляд, показался ему слишком ошеломляющим, массивным, давящим, позже – к романтикам, удивившим его своими творениями ("Берлиоз, Чайковский, Вагнер – они все лунатики, dementi, pazzi [безумцы (ит.)], но я восторгаюсь ими!
И мне кажется, я понимаю, что они пытались сделать. Безумцы!
Восхитительные безумцы!"), затем сразу в двадцатый век – Малер, Шенберг, Стравинский, Барток – и на них он много времени не затратил, сочтя всю их музыку либо уродливой, либо ужасающей, либо невразумительно эксцентричной.
Более поздних композиторов, Веберна и сериалистов, Пендерецкого, Штокгаузена, Ксенакиса, Лигети, различных электронщиков и всех, кто пришел после них, он отбросил, пожав плечами, словно то, что они делали, в его понимании просто не было музыкой. Их фундаментальные предпосылки оказались для Джанни слишком чужеродными. При несомненной гениальности их идеи он воспринять все же не мог. В конце концов Брийя-Саварен или Эскофье тоже вряд ли получили бы удовольствие, отведав инопланетной кухни. Закончив лихорадочный обзор всего того, что произошло в музыке после него, Джанни вернулся к Баху и Моцарту, полностью отдав им свое внимание.