Однако Джанни все это принял с восторгом и освоил с удивительной, даже пугающей легкостью. Он повернулся к синтезатору, перевел его в режим клавесина и опустил руки на клавиатуру. Целая батарея астатических динамиков отозвалась вступлением сонаты, прекрасной, лирической сонаты, на мой взгляд, безошибочно перголезианской и в то же время странной, причудливой. Несмотря на всю ее красоту, в музыке ощущалось что-то натужное, неловкое, недоработанное, словно балет, исполняемый в галошах. Чем дальше он играл, тем неуютнее я себя чувствовал. Наконец, Джанни повернулся к нам и спросил:

– Вам нравится?

– Что это? Что-то твое?

– Да, мое. Это мой новый стиль. Сегодня я под влиянием Бетховена. Вчера был Гайдн, завтра займусь Шопеном. Мне нужно попробовать все, не так ли? А к пасхе я доберусь до уродливой музыки: Малер, Берг, Дебюсси. Они все сумасшедшие, вы это знали? Безумная музыка, уродливая. Но я все освою.

– Дебюсси… уродлив? – тихо спросил Хоугланд, оборачиваясь ко мне.

– Для него Бах – современная музыка, – сказал я. – А Гайдн – голос будущего.

– Я стану очень известен, – произнес Джанни.

– Да. Сэм сделает тебя самым известным человеком в мире.

– Я уже был знаменит после того, как… умер. – Джанни постучал пальцем по одному из терминалов. – Я читал о себе. Я был настолько знаменит, что все подделывали мою музыку и публиковали ее под моим именем. Вы об этом знаете? Я пробовал играть этого «Перголези»… Merda [дрянь (ит.)] по большей части. Но не все. Например, concerti armonici… [гармонические концерты (ит.)] Совсем неплохо. Не мое, но неплохо. Хотя остальное по большей части дрянь. – Джанни подмигнул. – Но вы сделаете меня знаменитым при жизни, да? Хорошо. Очень хорошо. – Он подошел совсем близко к нам и добавил: – А вы скажете Клодии, что гонореи у меня уже нет?

– Что?