Более того, он был в полном восторге от бесконечного кружения на машине с обзором на все четыре стороны и буквально поедал глазами открывающиеся виды. Я пытался представить себе Лос-Анджелес глазами человека, прожившего всю жизнь среди красот архитектуры ренессанса и барокко, и, как ни крути, впечатление создавалось отвратительное. Но не для Джанни.

– Прекрасно! – вздыхал он. – Удивительно! Чудесно! Восхитительно!

Движение, сами многорядные шоссе, автоматические кафе, облезлые пластиковые фасады, шрамы от большого пожара в Топанге, дома, свисающие на тросах, суперлайнеры, время от времени проплывающие над нами, – все приводило его в восхищение. Никаких мрачных старых соборов, площадей, мраморных фонтанов – все здесь было больше, ярче, бросче, чем в прежней жизни, и все ему нравилось. Единственное, что вызвало у него смятение, это пляж в Топанге. К тому времени, когда мы туда добрались, выглянуло солнце, и соответственно на пляж высыпали любители позагорать. У Джанни чуть с сердцем плохо не стало при виде восьми тысяч обнаженных тел, расположившихся на влажном песке.

– Что это? – потребовал он объяснений. – Невольничий рынок? Или владения вашего короля?

– Давление подскочило, – тихо произнесла Нелла Брандон, следя за монитором на запястье. – Растет содержание адреналина. Успокоительного?

Я покачал головой.

– Рабство теперь запрещено, – разъяснил я Джанни. – И у нас нет короля.

Обычные граждане нашей страны иногда проводят так свое свободное время.

– Nudo! Assolutamente nudo! [Голые! Абсолютно голые! (ит.)] – Мы давно уже перестали стыдиться своих тел, – сказал я. – Закон разрешает нам ходить в подобных местах обнаженными.

– Straordinariol Incredibile! [Невероятно! Уму непостижимо! (ит.)] Совершенно потрясенный, Джанни глядел, не отрываясь. Потом взорвался множеством вопросов, причем сначала на итальянском, поскольку для английского в такой ситуации ему, очевидно, требовались определенные усилия. Разрешают ли мужья приходить сюда своим женам? Отцы – дочерям?